Неточные совпадения
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке
на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых
на босую ногу, беспрестанно вздыхавший,
ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье
на лавке, с пером в руках, чернилами
на пальцах и даже
на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка
уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за
ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я
ходив?.. никуды не
ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха
на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще
на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то
на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не
проходил.
— Мы мало где бываем. Братец с Михеем Андреичем
на тоню
ходят,
уху там варят, а мы всё дома.
— Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas! [Не нужно было танцевать, если не умеешь! (фр.)] — сказал сердитый голос папа над моим
ухом, и, слегка оттолкнув меня, он взял руку моей дамы,
прошел с ней тур по-старинному, при громком одобрении зрителей, и привел ее
на место. Мазурка тотчас же кончилась.
Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины
ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно
на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел
пройти.
На площади становилось все тише, напряженней. Все головы поднялись вверх, глаза ожидающе смотрели в полукруглое
ухо колокольни, откуда были наклонно высунуты три толстые балки с блоками в них и,
проходя через блоки, спускались к земле веревки, привязанные к
ушам колокола.
— Ну… Встретились за городом. Он
ходил новое ружье пробовать. Пошли вместе. Я спросил: почему не берет выкуп за голубей? Он меня учить начал и получил в
ухо, — тут черт его подстрекнул замахнуться
на меня ружьем, а я ружье вырвал, и мне бы — прикладом — треснуть…
— А я тут шестой день, — говорил он негромко, как бы подчиняясь тишине дома. — Замечательно интересно прогулялся по милости начальства, больше пятисот верст
прошел. Песен наслушался — удивительнейших! А отец-то, в это время, — да-а… — Он почесал за
ухом, взглянув
на Айно. — Рано он все-таки…
Я
сошел в сени. Малаец Ричард, подняв колокол, с большой стакан величиной, вровень с своим
ухом и зажмурив глаза, звонил изо всей мочи
на все этажи и нумера, сзывая путешественников к обеду. Потом вдруг перестал, открыл глаза, поставил колокол
на круглый стол в сенях и побежал в столовую.
Я хотя и старался
пройти мимо искушения, закрыв глаза и
уши, однако купил этих пустяков долларов
на десять.
Когда дикие звери
ходят по лесам и полям, то они всегда
ходят на ветер, и слышат
ушами, и чуют носом то, что впереди их. Если бы не было ветра, они бы не знали, куда им идти.
— Да я-то не знала. Думаю — я выдала.
Хожу,
хожу от стены до стены, не могу не думать. Думаю: выдала. Лягу, закроюсь и слышу — шепчет кто-то мне
на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что это галлюцинация, и не могу не слушать. Хочу заснуть — не могу, хочу не думать — тоже не могу. Вот это было ужасно! — говорила Лидия, всё более и более волнуясь, наматывая
на палец прядь волос и опять разматывая ее и всё оглядываясь.
Он стал было учиться, сначала
на скрипке у Васюкова, — но вот уже неделю водит смычком взад и вперед: а, с, g, тянет за ним Васюков, а смычок дерет ему
уши. То захватит он две струны разом, то рука дрожит от слабости: — нет! Когда же Васюков играет — точно по маслу рука
ходит.
— Есть ли такой ваш двойник, — продолжал он, глядя
на нее пытливо, — который бы невидимо
ходил тут около вас, хотя бы сам был далеко, чтобы вы чувствовали, что он близко, что в нем носится частица вашего существования, и что вы сами носите в себе будто часть чужого сердца, чужих мыслей, чужую долю
на плечах, и что не одними только своими глазами смотрите
на эти горы и лес, не одними своими
ушами слушаете этот шум и пьете жадно воздух теплой и темной ночи, а вместе…
Вдруг лошади подняли головы и насторожили
уши, потом они успокоились и опять стали дремать. Сначала мы не обратили
на это особого внимания и продолжали разговаривать.
Прошло несколько минут. Я что-то спросил Олентьева и, не получив ответа, повернулся в его сторону. Он стоял
на ногах в выжидательной позе и, заслонив рукой свет костра, смотрел куда-то в сторону.
Прошло после свадьбы не больше месяца, как по городу разнеслась страшная весть. Нагибин скоропостижно умер. Было это вскоре после обеда. Он поел какой-то
ухи из соленой рыбы и умер. Когда кухарка вошла в комнату, он лежал
на полу уже похолодевший. Догадкам и предположениям не было конца. Всего удивительнее было то, что после миллионера не нашли никаких денег. Имущество было в полной сохранности, замки все целы, а кухарка показывала только одно, что хозяин ел за час до смерти
уху.
Под эти слова воротились люди Божии. Они были уже в обычной одежде. Затушив свечи, все вышли. Николай Александрыч запер сионскую горницу и положил ключ в карман.
Прошли несколько комнат в нижнем этаже… Глядь, уж утро, летнее солнце поднялось высоко… Пахнуло свежестью в растворенные окна большой комнаты, где был накрыт стол.
На нем были расставлены разные яства:
уха, ботвинья с осетриной, караси из барских прудов, сотовый мед, варенье, конфеты, свежие плоды и ягоды. Кипел самовар.
Пробраться сквозь крикливую толпу было почти невозможно. А там подальше новая толпа, новый содом, новые крики и толкотня… Подгулявший серый люд с песнями, с криками, с хохотом, с руганью
проходил куда-то мимо, должно быть, еще маленько пображничать. Впереди, покачиваясь со стороны
на сторону и прижав правую ладонь к
уху, что есть мочи заливался молодой малый в растерзанном кафтане...
— Что мне скиты? Пропади они про́падом, и
ухом не поведу, — сказал Петр Степаныч. — Дядя каждый год меня с милостиной туда посылал, не своей охотой ездил я
на Керженец. Теперь то время
прошло.
Краем
уха не слушая юркого, торопливого еврейчика, с жаром уверявшего, что «его благородия гасшпадина капитана немá», Марко Данилыч степенно
прошел в канцелярию, где до десятка мрачных, с жадными взорами, вольнонаемных писцов перебирали бумаги, стучали
на счетах и что-то записывали в просаленные насквозь толстые книги.
— А я всех, именно всех! Скажите мне, Сергей Иванович, по совести только скажите, если бы вы нашли
на улице ребенка, которого кто-то обесчестил, надругался над ним… ну, скажем, выколол бы ему глаза, отрезал
уши, — и вот вы бы узнали, что этот человек сейчас
проходит мимо вас и что только один бог, если только он есть, смотрит не вас в эту минуту с небеси, — что бы вы сделали?
Жажда семейной ласки, материнской, сестриной, нянькиной ласки, так грубо и внезапно оборванной, обратилась в уродливые формы ухаживания (точь-в-точь как в женских институтах «обожание») за хорошенькими мальчиками, за «мазочками»; любили шептаться по углам и,
ходя под ручку или обнявшись в темных коридорах, говорить друг другу
на ухо несбыточные истории о приключениях с женщинами.
Пошел было, как обычно
хожу, а проводник в самое
ухо мне шепчет: «Тише
на́ землю ступай, услышат…» Господи, Боже мой, и по земле-то надо с опаской
ходить!..
Прошла неделя, другая, третья, и зоркий глаз бабушки Абрамовны, лазившей за чем-то
на чердак, подкараулил, как в темном уголке сада, густо заросшем вишеньем, Масляников не то шептал что-то Маше
на ухо, не то целовал ее.
Сильней и сильней напирал Алексей острым резцом
на чашку, которую дотачивал. В глазах у него зелень ходенем заходила, ровно угорел, в
ушах шум стоит, сердце так и замирает. Тогда только и опомнился, как резцом сквозь чашку
прошел.
Манера англичан и англичанок мямлить и искать слов может
на нервного человека действовать прямо убийственно. Но все-таки в три недели, проведенные мною в постоянной беготне и разъездах по Лондону, я значительно наладил свое
ухо. С
уха и должен каждый приступающий к изучению английского начинать и
проходить сейчас же через чисто практическую школу.
Культурный человек равнодушно нацепляет себе
на нос очки, теряет мускулы и отказывается от всякой «тяжелой» пищи; но не ужасает ли и его перспектива
ходить всюду с флаконом сгущенного кислорода, кутать в комнатах руки и лицо, вставлять в нос обонятельные пластинки и в
уши — слуховые трубки?
Я не замедлил сообщить свою догадку
на ухо своей сестрице и потом матери, и она очень смеялась, отчего и страх мой
прошел.
— Боже мой! никогда нет покоя от этого негодяя! — пронеслось у него над
ухом, когда он
проходил на цыпочках мимо спальни жены.
Твердо, большим частым шагом, от которого равномерно вздрагивала земля,
прошли на глазах у всего полка эти сто человек, все как
на подбор, ловкие, молодцеватые, прямые, все со свежими, чисто вымытыми лицами, с бескозырками, лихо надвинутыми
на правое
ухо.
Большая (и с большою грязью) дорога шла каймою около сада и впадала в реку; река была в разливе;
на обоих берегах стояли телеги, повозки, тарантасы, отложенные лошади, бабы с узелками, солдаты и мещане; два дощаника
ходили беспрерывно взад и вперед; битком набитые людьми, лошадьми и экипажами, они медленно двигались
на веслах, похожие
на каких-то ископаемых многоножных раков, последовательно поднимавших и опускавших свои ноги; разнообразные звуки доносились до
ушей сидевших: скрип телег, бубенчики, крик перевозчиков и едва слышный ответ с той стороны, брань торопящихся пассажиров, топот лошадей, устанавливаемых
на дощанике, мычание коровы, привязанной за рога к телеге, и громкий разговор крестьян
на берегу, собравшихся около разложенного огня.
После полудня, разбитая, озябшая, мать приехала в большое село Никольское,
прошла на станцию, спросила себе чаю и села у окна, поставив под лавку свой тяжелый чемодан. Из окна было видно небольшую площадь, покрытую затоптанным ковром желтой травы, волостное правление — темно-серый дом с провисшей крышей.
На крыльце волости сидел лысый длиннобородый мужик в одной рубахе и курил трубку. По траве шла свинья. Недовольно встряхивая
ушами, она тыкалась рылом в землю и покачивала головой.
Но я вижу, обстановка у вас роскошнейшая,
на одни серьги, которые у вас сейчас в
ушах, два студента могли бы
пройти весь университетский курс.
Проходя мимо, особа шепнула Бодрецову
на ухо...
Потом пошли кандидаты
на болгарский престол. Каждый день — новый кандидат, и всё какие-то необыкновенные.
Ходит Афанасий Аркадьич по Невскому и возвещает:"принц Вильманстрандский! принц Меделанский! князь Сампантрё!" — Никто верить
ушам не хочет, а между тем стороной узнают, что действительно речь об меделанском принце была — и даже очень серьезно.
Правила были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно как и шляпы, а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3) быть веселым, однако ничего не портить, не ломать, не грызть; 4) садиться, стоять,
ходить, как заблагорассудится, не смотря ни
на кого; 5) говорить умеренно и не очень громко, дабы у прочих головы не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7) не вздыхать и не зевать; 8) во всяких затеях другим не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из избы не выносить, а что войдет в одно
ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей.
Встревоженный председатель казенной палаты сейчас же
прошел в ложу к своему семейству и сказал
на ухо жене.
Разговор шел по-французски, и любопытные
уши m-me Майзель не могли уловить его, тем более что эта почтенная матрона
на русско-немецкой подкладке говорила сама по-француски так же плохо, как неподкованная лошадь
ходит по льду.
Первые два блюда
прошли почти незаметно, но когда подали
уху из живых харюзов [Кто-то и почему-то окрестил эту рыбу ученым именем — хариус;
на Урале ее называют просто — харюз, и последнее название, по нашему мнению, больше отвечает складу русской речи.
Несколько шагов мы
прошли молча и вдруг в яме от палатки увидали человека: он сидел
на дне ямы, склонясь набок, опираясь плечом
на стенку окопа, пальто у него с одной стороны взъехало выше
ушей, точно он хотел снять его и не мог.
— А? Да, да, да, все так. Вода спит слышно.
Ходит некто, кто сам с собою говорит, говоря, в ладоши хлопает и, хлопая, пляшет, а за ним идет говорящее, хлопающее и пляшущее. Все речистые глупцы и все умники без рассудка идут
на место, о которое скользят ноги. Я слышу, скользят, но у меня медвежье
ухо.
Полчаса пролежала она неподвижно; сквозь ее пальцы
на подушку лились слезы. Она вдруг приподнялась и села: что-то странное совершалось в ней: лицо ее изменилось, влажные глаза сами собой высохли и заблестели, брови надвинулись, губы сжались.
Прошло еще полчаса. Елена в последний раз приникла
ухом: не долетит ли до нее знакомый голос? — встала, надела шляпу, перчатки, накинула мантилью
на плечи и, незаметно выскользнув из дома, пошла проворными шагами по дороге, ведущей к квартире Берсенева.
Сидя за воротами, он всякий раз бывало с негодованием отворачивался, когда мимо его неверными шагами и с козырьком фуражки
на ухе проходил какой-нибудь нагрузившийся человек.
— Теперь не узнаете. Носит подвесную бороду, а Безухий и
ходит и спит, не снимая телячьей шапки с лопастями:
ухо скрывает. Длинный, худющий, черная борода… вот они сейчас перед вами ушли от меня втроем. Злые.
На какой хошь фарт пойдут. Я их, по старому приятству, сюда в каморку пускаю, пришли в бедственном положении, пока что в кредит доверяю. Болдохе сухими две красненьких дал… Как откажешь? Сейчас!
Наконец, поймал тебя
на самом деле», — шепнул он мне
на ухо и
прошел дальше.
А что мне было делать?
Все объявить Феодору? Но царь
На все глядел очами Годунова,
Всему внимал
ушами Годунова:
Пускай его б уверил я во всем,
Борис тотчас его бы разуверил,
А там меня ж
сослали б в заточенье,
Да в добрый час, как дядю моего,
В глухой тюрьме тихонько б задавили.
Не хвастаюсь, а в случае, конечно,
Никая казнь меня не устрашит.
Я сам не трус, но также не глупец
И в петлю лезть не соглашуся даром.
А она всё улыбалась ласковой, скользящей улыбкой и —
проходила мимо него, всегда одинаково вежливая и сдержанная в словах. Три раза в неделю Кожемякин подходил
на цыпочках к переборке, отделявшей от него ту горницу, где умерла Палага, и, приложив
ухо к тонким доскам, слушал, как постоялка учила голубоглазую, кудрявую Любу и неуклюжего, широколицего Ваню Хряпова.
— Увидит меня и прыгает под ногами,
ходить нельзя — того гляди наступишь, это она просится, чтоб я её
на плечо взял. Ну, возьму, а она меня за
ухо щипать и храпит как-то, очень чудно было это! Смеются надо мной все…
Заводские мастеровые отличаются от каменских своими запеченными в огненной работе лицами, изможденным видом и тем особенным, неуловимым шиком, с каким умеет держать себя только настоящая заводская косточка. И чекмень
на нем не так сидит, и шляпа сдвинута
на ухо, и
ходит черт-чертом. Впрочем,
на сплав идут с заводов только самые оголтелые мастеровые, которым больше деваться некуда, а главное — нечем платить подати.